В онлайн отсюда!

Тятя, тятя, наши Сети притащили

Давид Зильбер

Лимонный свет Марьяна Беленького

Это тот редкий случай, когда воспоминания о человеке по случаю годовщины его смерти могут получиться смешными.

Я долго (минут 5) думал над тем, чем лично для меня был Марьян Беленький все эти годы, когда мы были знакомы. Дело не в смехе и юморе, которым этот грустный, почти не улыбающийся человек, был пронизан. Дело в человеческом тепле, которое от него исходило.

Беленький – как детство, о котором вспоминаешь. Как папа брал тебя с собой на работу – а Марьян брал меня, 36-летнего несмышлёныша, с собой за кулисы к Геннадию Викторовичу Хазанову. Как вы вместе прыгали по лужам, и как тебя, в общем-то, очень любили.

Поверьте, это очень здорово, когда есть кто-то, кто к тебе так относится.

И это даже важнее шуток.

Результатом всего этого были, тем не менее, смешные события.

Как то: неожиданно подаренная мне Беленьким моя давняя  мечта – почти целая ударная установка! Которую я, по его приказу, забрал из подвала клиники, где Беленький тогда мимоходом лежал. 

На подарке Беленького я потом стучал «Полет на Венеру» много лет, вплоть до женитьбы.

Беленький просто обязан был веселить, радовать, и по возможности, осчастливливать.

Уже знаменитая история про чай. Первый этаж съёмной квартиры в Рамоте. Я пью чай у Беленького на кухне. Беленький спокойно, ничем не выдавая грядущий перформанс, тихо спрашивает:

– Тебе с лимоном? 

– С лимоном, – отвечаю я. 

Тогда, не меняя положение головы и всего тела, Марьян распахивает окно, дёргает там за что-то, и возвращает руку уже с лимоном. Меланхолично нарезает плод, и бросает лимонную пластинку мне в чай.

…Беленький выступает в Киеве, на местной кондитерской фабрике. В середине выступления прерывается и сообщает  работницам, что он – их истинный хозяин,  которого от них все это время скрывали. Самое смешное, что, в принципе, он прав: до революции это была знаменитая кондитерская фабрика Беленького.

Как и любой фактически отец, Беленький хотел чтобы у его «сына», то есть, у меня, была надёжная, приносящая доход, профессия. Он хотел, чтобы я, как и он, стал блестящим переводчиком ивритских пьес на русский. Я, понимая, что не смогу переводить так же хорошо, как Беленький, категорически отказывался, чем его даже не огорчал, а изумлял. Ведь он мне подробно рассказывал о том, какие сборы дает один, даже не очень большой, театральный зал где-нибудь в российской глубинке!

С ним было весело, тепло и светло. А потом, Беленький погас. 

А это значит, что стало темнее, холоднее и грустнее.

* * *